Разговор с Алексеем Щербаковым продолжается…
Ни громких слов, ни нарочитого пафоса, а только теплые и светлые воспоминания и, конечно, удивительно легкие, как дыхание, работы художника. В тот день в арт-галерее «Айсель» прошла памятная выставка, посвященная невероятно талантливому самаркандскому живописцу Алексею Щербакову.
Алексей Николаевич Щербаков ушел в бессмертие 16 января. Последние годы он не писал: судьба испытывала его силу духа в очередной раз, лишив зрения – органа чувств, которым он владел в совершенстве. Для художника это настоящая трагедия, а для гения – жизнь за пределами возможного. Щербаков был гением. Однако, даже утратив возможность видеть мир глазами, он не переставал видеть его внутренним зрением, живо интересуясь всем происходящим в городе, стране и мире, продолжал читать, а вернее, слушать книги. Его живопись была уже создана, прожита, выстрадана и оставлена людям, как свидетельство редкой духовной силы и умения слышать сквозь время. Алексей Николаевич замолчал кистью, но не ушел из культуры: его работы, благодаря супруге, Ларисе Зотовой, и друзьям, все эти годы продолжали говорить за него на выставках в Самарканде и Ташкенте, в социальных сетях.
- Для меня его уход стал настоящим потрясением, – говорит Рамиль Халиулин, ученик А. Щербакова. – Еще 30 декабря мы сидели вместе, разговаривали, обсуждали планы. Говорили о юбилее – возможно, он тогда перепутал даты, юбилей предстоял у Ларисы Ивановны, и мы собирались его отмечать. Никаких тревожных, тяжелых мыслей у него не было и близко. Он по-детски удивлялся всему новому. Мы много шутили. Он с улыбкой спрашивал: «Ну что, искусственный интеллект еще не захватил мир?». В тот самый вечер я предложил: давайте попробуем сочинить песню с помощью искусственного интеллекта – полностью, от текста до музыки. Сказал, что есть программы, что можно загрузить текст, попробовать к Новому году что-то придумать. Я показал ему, как в ChatGPT рождается текст. Потом спрашиваю: какой стиль? Он задумался и говорит: «Из стилей я сейчас только рок вспомнил». Я удивился, почему рок? Он подумал еще и вдруг сказал: «Нет, давай джаз». Мы выбрали джазовый стиль, нажали кнопку, и буквально через минуту музыка была готова. Он долго молчал, потом сказал: «Нет, это невозможно… Это ведь уже было готово». Я ответил: «Нет, все при вас, мы это сейчас вместе сделали». Он только улыбался. Его это по-настоящему поразило. Так мы и общались – легко, с юмором, с постоянным удивлением перед жизнью. Алексей Николаевич всегда поражал меня своим взглядом на вещи. И не только как художник или педагог, а как человек. Он был удивительно позитивным. Помню, как однажды поехали в сторону Даргома. Он фотографировал самые, казалось бы, непривлекательные места: выжженную траву, сетку-рабицу, колючую проволоку, обгоревшую деревяшку на фоне синего неба. Все это – в тени. Он сказал: «Давай, делай». Я втянулся, начал писать, но чувствую, что настроение тяжелое. И тогда он спокойно сказал: «Посиди на солнышке». После этого в работе появились яркие цвета. Картина изменилась кардинально. Так он и жил, умея видеть свет даже там, где, казалось бы, его нет. И учил этому не словами, а своим присутствием и отношением к миру.
Говорят, художник отражает мир. Но Алексей Николаевич отражал не события и лица, а состояние, то, что нельзя схватить замыленным взглядом. В его живописи не было желания догнать время или как-то перехитрить его. Напротив, он всегда его останавливал, предлагая времени присесть рядом, перевести дыхание, посмотреть вокруг. И в это мгновение отдыха все и раскрывалось, в первую очередь – цвет…
Художественный язык А. Щербакова строился на редком сегодня доверии к цвету, причем он подходил к нему не как к эмоции, а скорее как к способу мышления. Цвет у него мог быть плотным, почти тяжелым, а мог раствориться в воздухе, оставив после себя ощущение недосказанности. Да, в его работах всегда оставалось место для зрителя, для сотворчества.
«Произведение художника должно стать открытием для других, а иногда и для самого себя. Бывает у меня такое: написав картину и порядком подзабыв о ней, спустя годы открываю свою работу заново и удивляюсь. В тот момент я счастлив… А красивая, мастерски выполненная картина часто наполовину пуста внутренне. Она приедается со временем, после первого «ах!» ее потом и не замечаешь вовсе: загадка быстро разгадана и не занимает больше твои ум и сердце», – признавался как-то мне Алексей Николаевич, который умел искренне удивляться, радоваться и оставаться философом.
– Когда мы подружились, узнали друг друга ближе, я понял, что в нем живет большая душа художника-философа, знатока искусства, человека глубокого и мыслящего, – рассказывает член Академии художеств Аслиддин Исаев. – После окончания одной совместной работы мы стали часто видеться. Говорили о мастерстве и живописи, о том, что действительно важно. Он всегда очень искренне и открыто высказывал свое мнение о моем искусстве. Для меня это было особенно ценно. Он не льстил, не уходил от разговора, говорил прямо, как чувствовал. Я знаю, что и после наших встреч он продолжал размышлять, возвращаться к этим разговорам. Алексей был большим философом. Это чувствуется и в его работах: сколько в них эмоций, сколько души, сколько внутреннего напряжения. В каждой – необыкновенный колорит, земля, природа, сама жизнь. Все это в нем присутствовало органично. Я уверен, он оставил заметный след в культуре Узбекистана рядом с ведущими художниками. Недаром говорят: художника по-настоящему понимают после его ухода. Это правда. Его работы именно такие, и они продолжают говорить, жить, волновать.
Я смотрю на представленные на выставке произведения. Если с маслом он всегда «боролся», как с необузданной стихией, то акварель была его тихой гаванью, буквально домом. Здесь он позволял себе максимальную свободу. Вода, пигмент, бумага – все живет своей жизнью, и художник не командует, а повинуется материалу. Именно поэтому его акварели не выглядят «сделанными» и, по словам искусствоведа Натальи Никитиной, всегда дышат. В них много света, но это не внешний и технически выполненный свет, а что-то идущее изнутри, будто из самой бумаги.
На этой памятной выставке особенно остро чувствовалась цельность его художественного мышления при всем разнообразии техник и жанров. Даже когда речь заходила о поздних экспериментах – живописи на шелке – становилось ясно: это не попытка убежать в сторону декоративности, а естественное продолжение того же разговора с искусством.
– Алексей был одним из первых художников, кто поддержал меня и открытие моей галереи, – говорит директор арт-галереи «Айсель» Альфия Валиева. – Мы были знакомы очень давно – около тридцати пяти лет. Наше общение всегда строилось на доверии и взаимном уважении, и потому многие решения рождались не из расчета, а из внутреннего согласия. Идея заняться батиком возникла не от хорошей жизни. Время было непростое: картины практически не покупали, художникам приходилось искать новые формы существования. Роспись по шелку привлекала не только своей художественной ценностью, но и возможностью практического применения. Мы могли шить одежду, использовать авторскую роспись в моделях, соединяя искусство и жизнь. Алексею эта идея сразу понравилась. Он с удивительной легкостью и виртуозностью начал переносить акварельное мышление на текстиль. И это было не механическое действие, а настоящее художественное открытие: шелк у него «дышал» так же, как бумага, а цвет сохранял ту же глубину и прозрачность, что и в акварели. Со временем мы даже создали целую коллекцию одежды с его росписью на шелке. Это был редкий пример органичного союза живописи и дизайна, когда авторское искусство не теряет своей сущности, переходя в иную форму. То, что показано на выставке, – это работы Алексея, сохраненные мной. Думаю, для многих художников и зрителей стало настоящим открытием увидеть его расписанные на шелке полотна и осознать масштаб этого направления в его творчестве.
На встрече в «Айсель» вспоминали, каким Алексей Щербаков был человеком. Его ученик говорил о внимательном учителе, который не навязывал решений и не ломал индивидуальность. Друзья отмечали, что он много читал, прекрасно играл на гитаре и баяне, тонко чувствовал природу, был исключительно порядочным и честным, любил пленэры и обожал географические карты. Искусствовед говорила о его способности уметь начать все заново без страха, оглядки на «опыт», и к каждому новому материалу он подходил, как первооткрыватель новых земель. И потому памятная выставка в галерее стала не прощанием, а тихим подтверждением того, что художники такого масштаба не уходят, а продолжают жить в памяти и культуре, формируя ее внутренний тон и нравственную высоту.
Анастасия ПАВЛЕНКО.
Фото автора.
