Последние

В самаркандский горячий полдень… Традиции

(Начало в № 37)

С Рауфом у родителей, по-видимому, установились дружеские отношения, и он нас однажды здорово выручил. Во время войны при недостатке продуктов магазины беспрерывно производили различные замены: талоны на мясо отоваривали яичным порошком, вместо молока выдавали какое-то непонятное суфле, на сахарные талоны - патоку и тому подобное.

Как-то в магазине взамен месячной нормы мяса нам выдали… живого барана, да притом ещё на две преподавательские семьи. Никто не знал, что делать с этим животным: пасти его было некому, да и негде. Зарезать?! На это никто из участников события не был способен… Так что барана временно поместили в коридоре нашей квартиры, и, сами понимаете, во что он превратил это помещение. Через несколько дней, когда наше терпение окончательно истощилось, мама попросила Рауфа пойти с ней на базар и продать барана, заметно отощавшего, со спавшим курдюком. Сама она не смогла бы этого сделать: не знала местных порядков торговли живым товаром, а по-узбекски выучила только два слова: "ничпуль" - "сколько стоит" (в ответ продавец показывал соответствующее количество пальцев) - и "бильмай" - "не понимаю".

…После возвращения домой из Средней Азии мы долго вспоминали также землетрясения, свидетелями которых были в Самарканде много раз. На наше счастье, эти грозные явления природы проявлялись в те годы не слишком сильными толчками. Однажды вечером "тряхнуло" посильнее, а утром, когда мы вышли на улицу, то увидели, что стена соседнего дома обвалилась, и жилая комната оказалась как бы на сцене: стояли стулья, кровати, на них сидели растерянные люди… Потом жильцы устроили импровизированный занавес: отгородились от улицы какими-то тряпками, одеялами и продолжали жить как ни в чём не бывало.

Климат Средней Азии поощрял подобную беспечность. Действительно, лето там длится, кажется, с апреля и до октября, слякоть и непогода - какие-нибудь два месяца, а всё остальное время - весна и погожая осень. В холодное время мы ходили в галошах, которые надевали на шерстяные носки, а летом бегали босиком или в самодельных тапках, которые привязывали к ногам верёвочками.

…Когда я вспоминаю самаркандский период своего детства, мне кажется, что я побывала в сказке из "Тысячи и одной ночи", и мне хочется закончить эту часть своих воспоминаний одной врезавшейся в память картиной. Я бегу домой вдоль Абрамовского бульвара - прекрасного сквера, достопримечательности города Самарканда. Вот уже видна дорога из старого города в новый, как вдруг я слышу звон колокольчиков и замираю, поражённая. Неспешно, мерными шагами идут друг за другом верблюды, впереди узбек на ослике - караван вступает в город, так же, как это происходило и 100, и 1000 лет назад. Верблюды подходят к арыку, журчащему под сенью карагачей, становятся вдоль него. Гортанная команда - и все они разом опускаются на землю… Я с восхищением наблюдаю эту картину и одновременно щупаю босой ступней булыжники, покрывающие небольшую площадь возле эвакогоспиталя. Жара стоит страшная, камни раскалены, обжигают ноги, и я никак не могу решиться перебежать небольшое пространство от одной полоски тени до другой… Самаркандский горячий полдень - мой любимый, часто повторявшийся в жизни сон, которому не суждено было стать явью…

Однако Самарканд памятен мне не только своей необычностью, красотой, экзотичностью. Там я начала серьёзно учиться, приобщилась к музыке и пению, нашла замечательных подружек…
Осенью 1942 года я отправилась в ближайшую к дому школу №45 - невысокое, окрашенное в белый цвет здание, укрытое густой зеленью деревьев. Но мы проучились всего дня три, а потом нам сказали, что школу надо освободить под госпиталь... Война шла своим чередом, санитарные поезда везли и везли раненых, и самыми подходящими помещениями для них были школы: в больших классах можно было разместить много народу…
Итак, нам велели взять парты и нести их в выделенное для занятий помещение, и мы бесконечно долго несли тяжелые дубовые парты вдоль какого-то сквера. Протащив такую парту несколько шагов, мы садились на неё отдыхать, потом несли дальше... Но, как оказалось, старались мы зря. Прозанимавшись в новом для нас помещении неделю, мы его покинули вместе с партами, а сами отправились в другое место... Рано или поздно мы очутились на другом конце города, где-то за оврагом, в школе № 42 - двухэтажной, деревянной и очень ветхой. Разместить там госпиталь, видимо, не представлялось возможным, поэтому под крышей, давно требующей ремонта, нашло приют несколько бездомных школьных учреждений. Занятия шли в четыре смены; урок продолжался тридцать минут, потом - пятиминутная перемена. У нас во втором классе было только три предмета: письмо, арифметика и чтение.

Я училась в четвёртую смену, то есть уроки начинались часов в шесть вечера или даже позже. По дороге в школу, уже в сумерках, я пересекала железнодорожную линию, по которой ходила "кукушка" - состав из паровоза и нескольких вагончиков. Паровоз на ходу оглушительно свистел, но, тем не менее, под него то и дело ухитрялись попадать неосторожные пешеходы… А возвращаться домой приходилось в кромешной тьме; в овраге лаяли собаки (или шакалы?!), на выходе у дверей школы народ как-то рассеивался, и в мою сторону никто не шёл.

Я боялась идти одна, и поэтому папа меня некоторое время встречал, но потом ему надоело ходить на другой конец города после целого дня занятий в академии, да и в учении моём по сокращённой программе он не видел толку. Поэтому он вскоре перевёл меня в стабильно действующую, хотя тоже объединённую школу № 30-37. Находилась она в центре города, на Ленинской улице. Школа была одноэтажная, но вместительная: до революции там размещалась женская гимназия. Центральной частью здания был довольно большой зал с эстрадой, около которой стояло пианино. В зал выходили двери некоторых классов, остальные учебные помещения располагались вдоль двух длинных коридоров. В положенное время вдоль этих коридоров проходил сторож Андриан с колокольчиком в руках и дребезжанием этого нехитрого устройства извещал о начале и конце уроков.

Школы были переполнены, поэтому за партами мы сидели по трое, и было тесновато, тем более, что осенью и зимой пальтишек мы не снимали: если в школе и было предусмотрено отопление, то работало оно еле-еле или вовсе не работало. Писали мы в самодельных тетрадках деревянными ручками-вставочками. Чернила делали из химических карандашей и носили их с собой в специальных чернильницах-непроливайках, которые не всегда оправдывали своё название, так что мы вечно ходили перемазанными. Но всё это были "мелочи жизни" - учиться было интересно и радостно, а, главное, в новом объединённом классе я нашла себе замечательную подружку - Клавдию Круг-Лучинскую, внучку профессора Самаркандского мединститута В. И. Руднева, переводчика трудов Гиппократа. И в том далёком 1943 году среди нестабильности нашего существования вдруг возник уютный дом с красивой мебелью, фортепиано, большой библиотекой…

Подружились мы также с нашей соседкой по парте - узбечкой Феней Джурабаевой - очень серьёзной девочкой, немного нас постарше. В школу она ходила, ведя за руки двух белоголовых девочек. "Это мои сестрички, их мама умерла, и мы взяли их к нам домой", - объясняла Феня…
Действительно, в годы войны в Узбекистане эффективно решалась проблема сиротства: без лишней волокиты местные жители брали к себе осиротевших детей, и мы должны помнить о том, что народ этой республики не только радушно принял и обеспечил самым необходимым тысячи эвакуированных, не только создал на своей земле массу госпиталей, где лечились и реабилитировались раненные на фронтах войны бойцы, но и принял огромное число сирот в лоно своих и без того многочисленных семей…

Хочется вспомнить в связи с этим стихотворение белорусской поэтессы Эди Огницвет: "Мы в дом к себе девочку взяли, её не отдам я назад! Её называю я Галя, а Галя меня - Шарафат". Дальше шла речь о том, как девочки подружились и даже стали походить друг на друга, как родные сёстры: "Похожи!" - соседи сказали. "Похожи! - ребята кричат. - Как две половинки граната и Галя, и ты, Шарафат! Но мы вас по косам узнали, по косам, что вьются до пят: коса золотая у Гали и чёрная у Шарафат"…

А еще мы в классе репетировали с хором два раза в неделю и регулярно выступали, большей частью, в госпиталях, которых в Самарканде было очень много. Небольшие эстрадные площадки - сцены - были оборудованы прямо на открытом воздухе. Хор выстраивался на сцене, а наши слушатели, в основном, раненые и медперсонал, усаживались на скамейках. Посмотришь со сцены - всё бело: халаты медсестёр и врачей, бинты и повязки раненых. Когда концерт заканчивался, наши солистки шли по палатам и там пели тяжелораненым бойцам. Кроме открытых площадок, было много выступлений в клубах и в различных учреждениях. Отчетные концерты хора проводились в главном здании Дома Красной Армии, где был большой красивый зал.

Особенно часто с нами в одном концерте выступали ученики местной музыкальной школы, которая, благодаря притоку эвакуированных педагогов и талантливых детей, в те годы очень усилилась. Так вот однажды на сцену вышли два мальчика со скрипками и исполнили двойной концерт Вивальди. Они очень хорошо играли, и мне кажется, что именно тогда я была очарована скрипкой, и пронесла любовь к этому инструменту через всю жизнь …
В 1943 году, когда наметился перелом на фронтах войны, начался процесс реэвакуации, и летом того памятного года мы вернулись в Москву…
Надежда МЕНЬКОВА,
г. Москва.

Данный отрывок является частью статьи "Самара и Самарканд в военные годы" из книги "Самара-Самарканд: Наследие и современность в диалоге культур от Волги до Зеравшана" (Самара, 2017).

НА СНИМКАХ: фото Ш. Шамахмудов с семьёй, Ташкент, 1941 г.; "Самарканд", А. Исупов.


Имя:*
E-Mail:
Комментарий:
Полужирный Наклонный текст Подчёркнутый текст Зачёркнутый текст | Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю | Вставка смайликов Вставка ссылкиВставка защищённой ссылки Выбор цвета | Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера
Введите код: *
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив